Двадцать одно четверостишье

Однажды, в августовский вечер,
Домой приплёлся я без сил.
В квартире тихо, будто в склепе,
Лишь только кот не голосил.

При свете старой керосинки
Уселся что-то я читать,
Но к обнимающей перине
Звала раскрытая кровать.

А кот урчал, укрывши лапкой
Головку серую свою.
Неумолимо кралась дата
По точному календарю.

Совсем, признаться, нету планов,
И перспектив иссёк ручей.
Вина тому – все те бокалы,
Что осушал во цвете дней.

В ненужной службе, будто в тине,
По обстоятельствам увяз.
Петляю как по серпантину,
Стараясь в пропасть не упасть.

Пестрит вокруг калейдоскопом
Ненужных вовсе лиц узор:
Как будто бы под микроскопом
Там каждый сквозь меня прошёл.

По окнам хлещет колкий дождик.
Уже котейка задремал.
Надеюсь, утреннее солнце
Согреет всех, кто промокал.

Нарезав ломтиками хлебушек,
Как помидоры, колбасу,
С вином пустеющее чревушко
Наполнить поскорей спешу.

Сейчас бы тёпленьких хинкалей,
Да хумуса с лепёшкой свежей!
Увы, зарплата сподвигает
Питаться за вторую свежесть.

Бывает: вроде бы наешься,
Посуду моешь и кряхтишь,
Однако час пройдёт, и тело,
Стонает, будто третий день не спишь.

Периодически бывает
Такое странное со мной,
Но, всё же, ум то забывает,
Приняв вина бокал-другой.

Увы, родительского слова
Давно ослушался, грубя.
Перечить мне совсем не ново:
С кем только ни расстался я!

И, как итог таких проступков,
Остался я совсем один:
Жилище, переписка с другом,
Да кот, урчащий средь перин.

Collapse )

Картофельная война



Иосиф II был одним из инициаторов участия Австрии в первом разделе Речи Посполитой, чему так сопротивлялась Мария Терезия. Кроме того, несмотря на свое восхищение Фридрихом II, император сознавал, что мощное государство, созданное его кумиром, представляет собой главную угрозу гегемонии Габсбургов в Центральной Европе. Для укрепления ведущей роли Австрии среди германских государств Иосиф задумал обменять южнмые Нидерланды (ныне Бельгию), оторванные от остальных земель монархии, на Баварию, где как раз скончался курфюрст Максимилиан III. Против этих планов решительно выступил Фридрих II, которому удалось сплотить вокруг себя большинство немецких князей. Тем не менее в начале 1778 года Иосиф двинул войска в Баварию. Началась "картофельная война", обязанная своим названием тому факту, что противоборствующие стороны избегали крупных сражений, зато успешно уничтожали запасы картофеля и других съестных припасов.



Мария Терезия, постаревшая и больная, а потому еще более осторожная, снова выступила против замыслов сына и унизила Иосифа, начав за его спиной мирные переговоры с Фридрихом. По условиям Тешенского мира, подписанного в мае 1779 года, Австрии досталась лишь узкая полоска земли на юго-востоке Баварии, вдоль реки Инн ("Иннская четверть"). Вдобавок Иосиф II надолго приобрел в Германии репутацию агрессивного и опасного монарха, а Фридрих II, наоборот, славу защитника интересов небольших немецких государств. "Картофельная война" нанесла очередной удар по и без того непрочной конструкции "Священной Римской империи германской нации".    


Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М.: Алгоритм, 2014. - С. 122.

Каждому - своё

Все люди нашего времени эгоистичны, и каждый, исходя из своих особых эгоистичных пожеланий, стремится занять какое-то место в этом мире. Знаменитость стремится на сцену или на трибуну. Мещанин выпрашивает себе такое местечко, чтобы ответственность была поменьше, а пенсия побольше. Остолоп рад, если его оставляют впокое. А целовек типа Цезаря всеми фибрами души стремится к власти над другими людьми. Независимо от профессии, он ищет удовлетворения не в своей работе, а во власти. Если он инженер, он радуется не постройке моста, а тому, что может командовать колоннами рабочих. Если он пролетарий, он хочет стать мастером, не для того, чтобы больше получать, а чтобы распоряжаться. А если он женится, то не по любви. Главная цель всех его действий - обрести подчиненных.

Неудивительно, что среди великих и малых правителей, среди руководителей экономики и политиков, равно как и среди представителей певческих союзов и клубов игроков в кегли встречаются почти исключительно цезари и цезарши. Но цезаризм это такая форма эгоцентризма, лозунг которой: "Мне нужны подчиненные". Цезарь стремится к личной власти без оглядки на цель, на службу, которой он первоначально собирался поставить эту власть. Иногда открыто, иногда тайно, он неизменно использует её в своих личных интересах. Власть становится для него самоцелью.

Фриц Кюнкель. Основные черты политической характерологии. Берлин, 1931 // Философия вождизма. Хрестоматия по вождеведению под ред. В.Б. Авдеева. - М.: Белые альвы, 2006. - С. 450-451.

Святочный рассказ. Из путевых заметок чиновника

......"Иван, однако, не принимал никакого участия в разговоре. Он спокойно раздевался в это время и вместе с тем делал обычные распоряжения по дому. Но это равнодушие было только кажущееся, а в сущности он не менее жены печалился участью сына. Вообще, нашего крестьянина трудно чем-нибудь расшевелить, удивить или душевно растрогать. Ежеминутно имея прямое отношение лишь к самой незамысловатой и неизукрашенной действительности, ежеминутно встречая лицом к лицу свою насущную жизнь, которая часто представляет для него одну бесконечную невзгоду и во всяком случае многого никогда ему не дает, он привыкает смело смотреть в глаза этой суровой мачехе, которая по временам еще осмеливается заговаривать льстивыми голосами и называть себя родной матерью. Поэтому всякая потеря, всякая неудача, всякое безвременье составляют для крестьянина такой простой факт, перед которым нечего и задумываться, а только следует терпеливо и бодро снести. Даже смерть наиболее любимого и почитаемого лица не подавляет его и не производит особенного переполоха в душе; мало того: я не один раз видал на своем веку умирающих крестьян, и всегда (кроме, впрочем очень молодых парней, которым труднее было расставаться с жизнью) замечал в них какое-то твердое и вместе с тем почти младенческое спокойствие, которое многие, конечно, не затруднились бы назвать геройством, если бы оно не выражалось столь просто и неизысканно. Все страдания, все душевные тревоги крестьянин привык сосредоточивать в самом себе, и если из этого правила имеются исключения, то они составляют предмет хотя добродушных, но всегда общих насмешек. Таких людей называют нюнями, бабами, стрекозами, и никогда рассудливый мужик не станет говорить с ними об деле. Правда, дрогнет иногда у крестьянина голос, если обстоятельства уж слишком круто повернут его, изменится и как будто перекосится на миг лицо, насупятся брови — и только; но жалоба, суетливость и бесплодное аханье никогда не найдут места в его груди. Повторяю: невзгода представляется для крестьянина столь обычным фактом, что он не только не обороняется от него, но даже и не готовится к принятию удара, ибо и без того всегда к нему готов. Всю чувствительность, все жалобы он, кажется, предоставил в удел бабам, которые и в крестьянском быту, как и везде, по самой природе, более склонны представлять себе жизнь в розовом цвете и потому не так легко примиряются с ее неудачами".


Салтыков-Щедрин М.Е.Невинные рассказы - М., 1955 - С. 152-153.

Роман с кокаином

      И я представил себе, конечно, не Соню, а другую девушку или женщину примерно из такой же, как и я, семьи, и так же, как и я, в когонибудь влюбленную с чрезвычайной, с исключительной жаркостью. Вот она одна возвращаясь домой, вот в темноте бульварной ее догоняет какой-нибудь хлыщ, она не знает его, она даже не может хорошенько рассмотреть его, молод ли, уродлив или стар он, но вот он хватает ее, он гадко тискает и скверно целует — и она уже готова, она согласна на все, она едет к нему, и главное, уходя поутру, даже не взглянув на того, с кем проспала эту ночь, — выходит, и возвращается домой, не только не чувствует себя загрязненной, а с чистенькой радостью ждет свидания с человеком, в которого влюблена. К такой женщине как-то само собой подкрадывается страшное слово: проститутка. И получалось странное. Получалось, что если мужчина делает то, что он делает, — так он мужчина. А если женщина делает то, что мужчина, — так она проститутка. И выходило еще, что раздвоение духовности и чувственности в мужчине — есть признак мужественности, — а раздвоение духовности и чувственности в женщине есть признак проституционности.


Набоков В. Король, дама, валет / В. Набоков. Роман с кокаином / М. Агеев. Ст. Д. Волчека. – Петрозаводск: «Карелия», 1992.- С. 242.


Начало сентября

Небо хмурится. Люди – тоже.
В переулке трамвай прозвенел.
Шёл по улице грустный прохожий
И бессмысленно очень смотрел.

Неудачи. Влюблённость по глупости.
Безысходность от жгучих потерь.
Бесконечна дождливая улица.
Не откроет никто ему дверь.

А в квартире – вещей паралич.
У окна подзавяли цветы.
И сидит человек, словно сыч,
Хороня в старом склепе мечты.

Разыграется солнышко, может.
Звонкий смех разошлёт детвора.
Свет горит в неуютной прихожей,
Не касаясь колодца-двора.

Кто-то в дверь поутру постучится,
И, волнуясь, потом позвонит.
Но сердечко не будет уж биться -
В одиночестве жмурик лежит.

От кремации урна осталась
И теперь, на девятом ряду
Колумбария старого кладбища
Обитает в бетонном гробу. (c)

Погост


По щеке слеза течёт.
Зябкий ветер дует.
Прилетело вороньё
На погост в день будний.

Серый холмик белым снегом
За день приукрылся.
Рюмкой водки с чёрным хлебом
Друг мой угостился.

Брешет пёс у конуры.
Свет дрожащий в окнах.
Иже под колоколы
Дымкой скрыт немного.

В мутный день сороковин
Той же быть картине:
В талом снеге крест стоит,
Как и холм могильный. (с)

Вот жешь

Я пластинку привычно поставлю
И услышу знакомый мотив -
В мягком кресле, под одеялом,
Ногу на ногу положив.

Осушу я манящую рюмку
И по-новой наполню её,
Чтоб задергались нервные струны,
Чтобы тело пленилось теплом.

Час, другой - и пустая бутылка
С укоризной глядит на меня.
Лысый я. И пузатый. Не пылкий.
Ищу смысл - всплывает фигня.

Род занятий с трудом опишу я,
Почесав тыл своей головы.
И по рюмке принять не рискую,
Потому что во мгле все пути.

Написал Блок известный когда-то,
Что в стакане мой друг отражен.
Как же прав был поэт тот, ребята,
Со свечой что ль стоял за плечом?... ©

Фантазия

Летнее чаепитие

В краях с чудесною природой,
Среди лесов, полей, лугов
Был скован брачным договором
Помещик славный, Пётр Львов.

Его дражайшая супруга
Змеёю хитрою была.
Мужей несчастных друг за другом
В могилу прямо завела.

У Львовых четверо детишек
За годы брака родились:
Одна девчонка, три мальчишки
По дому с грохотом неслись.






Collapse )

Дачное

Вот - июль... Под грузом урожая
Преклонён смородиновый куст,
И вода из шланга омывает
Грядок ряд, что помню наизусть.

Греет дом приветливое солнце.
Я на стуле чтиво отложил,
А глупышка-бабочка в оконце
Билась по стеклу что было сил.

У ларька - приветливые лица,
По дороге вновь гуляет пыль.
Вот бы мне теперь-то пробудиться,
Будто к носу дали нашатырь!... (С)